Геннадий Хазанов часто делает вещи, которых никто от него не ожидает. Может, например, во всеуслышание заявить о смерти(!) российской интеллигенции. Или, выйдя на сцену в одном из провинциальных российских городов, заплакать только оттого, что давно в нем не был. Он суеверен и никогда не ступит на трап самолета, не сказав три заветных, только ему известных слова. У него есть дом под Тель-Авивом, но он, по его собственным словам, никогда не уедет из России, потому что жизнь за границей превратилась бы для него просто в существование белковой массы. Когда-то его не брали в эстрадно-цирковое училище, говорили: нет темперамента. Позже показывали пальцами: «Вон пошел второй Енгибаров!» (гениальный клоун окончил училище на несколько лет раньше). Он не стал вторым Енгибаровым. Зато стал первым Хазановым.
- Геннадий Викторович, во все времена шутам позволялось смеяться над королями. Шутя, вы в свое время смело говорили о серьезных проблемах. Никогда не ощущали себя борцом с советским режимом?
- Борец с режимом? Нет, скорее с проявлениями глупостей, которые образовывались вследствие существования этого самого режима. К тому же лавры борца меня никогда не манили. Просто я говорил то, что считал нужным. Иногда это не совпадало с официальной позицией, и тогда меня запрещали. Порой для того, чтобы что-то такое сказать, нужна была смелость. Приходилось пользоваться эзоповым языком. Наверное, это было кому-то нужно. Во всяком случае, так нам всем тогда казалось...
- Сегодня ваше мнение изменилось?
- Да просто с годами выяснилось, что отмена режима вовсе не является гарантией отмены глупостей. Правда, чтобы это понять, сначала надо было через многое пройти. Все в жизни постигается опытным путем. Вообще-то, мне всегда казалось, что искусство не должно бороться... Но, честно говоря, застойные годы были лучшими для юмора и сатиры. Планка, установленная в те времена, уже никогда не поднимется выше.
- Возможно, поэтому после перестройки многие юмористы чуть не остались без работы: старые темы уже не срабатывали, а новые еще не появились. Вас всеобщая растерянность не коснулась?
- Не могло быть так, чтобы совсем не было тем для шуток. А куда же они делись? Если есть жизнь, стало быть, есть и злободневные темы. Просто жизнь изменилась, а значит, появились другие болевые точки. Да, советского строя уже не было. Но разве юмор и сатира появились на свет вместе с залпом «Авроры»? А до этого что же, люди не смеялись? И комедии не писали, не играли на сцене? Все это появилось задолго до советского строя и, к счастью, не исчезло вместе с ним. Способность шутить, на мой взгляд, вообще один из признаков человека разумного. Просто надо понять, что в этой жизни нет ничего постоянного. Даже в течение одного года - четыре времени, которые сменяют друг друга. А что уж тогда говорить об обществе и людях, которые в нем живут! Что же до всеобщей растерянности, то, на мой взгляд, она закономерна: надо было перестроить свой организм относительно новых жизненных реалий, осмыслить их, приноровиться к другим условиям. Думаю, мы на удивление быстро справились с этой нелегкой задачей.
- И в искусстве сатиры и юмора?
- И здесь тоже.
- Почему же, в таком случае, вы сейчас практически не выступаете на эстраде?
- Скажем так: мне не нравится то, что происходит нынче в этом жанре. Там теперь никто ни с чем не борется, все свелось к банальному развлечению. А я этот уровень уже давно перерос. Не могу и не хочу бежать за временем. Мне кажется, что погоня за былым величием унижает человеческое достоинство.
- Не по этой ли причине вы в свое время назвали весь юмористический цех... лепрозорием?
- Ну, это, конечно же, сильно сказано... Сегодня я считаю, что так называемый юмористический цех - удел молодых людей. А у тех, кто невзирая на возраст мужественно продолжает в нем трудиться, либо еще хватает сил и таланта, либо просто нет другого выхода.
- Думаю, как минимум половина читателей уверены, что вы окончили кулинарный техникум. Этот номер был вашим дебютом на эстраде?
- Нет, но почему-то именно он запомнился зрителям и стал моей визитной карточкой. Трудно сказать, почему. На мой взгляд, у меня были гораздо более удачные номера. Но, Боже мой, как же это было давно! И за прошедшие годы я слегка повзрослел. Поэтому, когда вспоминают именно этот период моей жизни - а это происходит постоянно! - мне кажется, что меня, взрослого уже человека, пытаются нарядить в детские штанишки. А это попахивает инфантилизмом. Я, конечно, рад, что мой персонаж запомнился и полюбился. Но поймите меня правильно: если бы я в свое время пошел в этом смысле за волей зрителя, думаю, мы бы с вами сегодня уже и не беседовали. Наверное, я бы вообще уже ни для кого не представлял интереса, который на нынешний день измеряется - страшно сказать! - уже не годами, а десятилетиями. Я много лет практически ежедневно выходил на сцену и знаю, что зритель всегда берет то, что ему дают. В этом отношении он абсолютно всеяден. Поэтому надо идти на поводу только у собственного вкуса. А еще - постоянно расти, искать новые формы и образы, ежедневно доказывать свою творческую состоятельность. Учиться, учиться и учиться. Как только ты решил, что все знаешь, ничего нового ты уже не сделаешь.
- Наверное, заставить зрителей смеяться даже сложнее, чем заставить их плакать?
- Вообще заставить человека реагировать, будь то смех или слезы, не так просто. И тут есть один секрет: нельзя никого потрясти, не будучи самому потрясенным. Любая живая эмоция (но именно живая, не имитация!), вызываемая актером у зрителей, - вещь сложная. И очень немногим людям, в том числе и актерам, дарована способность вызывать у людей такие полярные эмоции.
- У вас она есть?
- Во всяком случае, я очень благодарен судьбе за дарованную мне возможность раскачивать зрителей в разные стороны. Самое большое творческое удовлетворение доставляют мне те спектакли, во время которых зрители, как на качелях, летят из смеха в слезы и обратно. И сыграть так - высший пилотаж!
- Уже много лет вы, эстрадный актер, играете на театральной сцене. Более того, пять лет назад променяли эстраду на собственный театр - московский Театр эстрады, где стали художественным руководителем. Как это случилось?
- Жизнь заставила. Так случилось, что та самая эстрадная дорога, о которой вы говорите и по которой я шел очень долго, привела меня в тупик. Мне хотелось более глубоко заниматься разработкой человеческого характера, но на эстраде на это, как правило, не хватает времени, да такая глубина там и не нужна. А в театре - нужна, и время позволяет. Но не стоит думать, что театральная сцена приняла меня, как говорится, с распростертыми объятиями. О, это были очень непростые годы! Такое, я бы сказал, ускоренное обучение способу существования на театральной сцене, которая живет по совсем другим законам, нежели эстрадная. И до сих пор на репетициях не перестаю удивляться тому, как же много я еще не умею! Но я очень рад, что моя жизнь повернулась именно таким образом. С какими замечательными актерами я играл! Выходил на одну сцену с такими великими артистами, как Александр Калягин, Вячеслав Невинный, Сергей Юрский, Олег Басилашвили, Анатолий Равикович, Инна Чурикова, Кахи Кавсадзе. Моим партнером был Леня Филатов, царствие ему небесное... Многому у них научился. А они не жалели для меня ни душевных сил, ни времени, щедро делились всем, что знали. Помню, как на репетиции ко мне подошел великий актер нашего времени Иннокентий Смоктуновский и сказал: «Ты, главное, играй, как Бог велит. Он тебе плохого не подскажет!» Наверное, благодаря этим людям я до сих пор прихожу на свои спектакли, как на праздник. И это не громкие слова, а состояние души. Разве такое счастье могло быть на эстраде? Так что мне грех жаловаться.
- Вашим дебютом на драматической сцене стали гоголевские «Игроки»?
- Спектакль поставил Сергей Юрский, и я до сих пор благодарен ему за то, что он «увидел» меня в одной из ролей. У меня дома висит фотография, сделанная за несколько дней до премьеры. На ней изображены все, кто был занят в постановке...
- А как вы попали в Ленком?
- После того как из спектакля «Город миллионеров» по причинам трагического характера выбыли два исполнителя главной роли - Армен Джигарханян и Николай Караченцов, Марк Захаров предложил эту роль мне. С Марком Анатольевичем мы знакомы уже 42 года, еще со времени знаменитого студенческого театра МГУ, - столько лет ему понадобилось, чтобы у него возникла идея поработать со мной. Честно говоря, поначалу не очень хотелось входить в эту реку. Но ведь никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Как в том анекдоте о верующем еврее. Во время наводнения все спасались, кто и как мог, и только он сидел в своем доме и молился, говорил: «Мой Бог меня спасет!» К нему приплывали люди на лодке, прилетали на вертолете, но он упорно отказывался от помощи. И - утонул. На том свете пришел к Богу и сказал: «Я так в тебя верил! Почему ты мне не помог?!» - «А кто тебе лодку и вертолет посылал?» - спросил Бог. И я подумал: может быть, это тот самый случай, когда мне посылают лодку?
- Судьба предыдущих исполнителей этой роли трагична: Армен Джигарханян серьезно заболел, Николай Караченцов попал в автомобильную катастрофу. Вас эти факты не насторожили?
- Я стараюсь об этом не думать. К моменту моего ввода спектакль «жил» уже шесть лет, но мы с Марком Анатольевичем решили, что я все равно должен пройти весь репетиционный путь с самого начала. Так что я на вполне законных основаниях стал мужем своей партнерши по спектаклю, Инны Михайловны Чуриковой. И, надеюсь, последним! То есть, конечно, не Инны Чуриковой, а Филумены Мортурано.
- С Захаровым легко работать?
- Одно могу сказать точно: с ним не соскучишься. Он может прийти за несколько минут до начала спектакля и попросить в каком-то месте сыграть абсолютно не так, как было в прошлый раз. Причем совершенно не объясняя, зачем это нужно. И в этой его черте - залог жизнеспособности спектаклей, они не превращаются в гипсовые статуи, а живут своей жизнью.
- Так, может быть, вы со временем перейдете в труппу Ленкома?
- Нет, я кот, который гуляет сам по себе.
- Есть драматическая роль, о которой вы мечтаете?
- Знаете, как актер, я состоялся еще на эстраде, поэтому у меня нет никаких комплексов по поводу того, что я не сыграл Гамлета или короля Лира. Если пьеса и моя роль в ней действительно интересны, для меня не имеет никакого значения, занесена она в классические каталоги или нет.
- Джулия Ламберт, героиня повести Моэма «Театр», была уверена: все, что происходит вокруг, - театр, а настоящая жизнь - на сцене.
- И это правда! Настоящая жизнь действительно проходит на сцене, там люди искренни, а чувства, которые они испытывают, правдивы. Мой педагог, Надежда Ивановна Слонова, написала книгу с удивительным названием - «Жизнь на сцене». Помню, по молодости лет я все удивлялся: какая такая жизнь может быть на подмостках?! И только сейчас понимаю, как она была права. Для настоящего артиста жизнь - всего лишь перерыв между спектаклями.
- Геннадий Викторович, почему у вас такие грустные глаза?
- Ну, это вопрос не столько ко мне, сколько к Господу Богу и маме с папой - не сам же я себе их выбирал. К тому же с каждым прожитым годом наш взгляд, и это закономерно, корректирует жизнь.
- Но кажется, что человек вашей профессии всегда должен быть веселым.
- Господи, почему?!
- Может, потому, что вы по-иному, с юмористической точки зрения воспринимаете жизнь?
- Нет, юморист - всего лишь профессия, и к моему характеру она никакого отношений не имеет. Умение смеяться там, где другие плачут, для меня не мироощущение, а способ выражения. А зачастую и вообще защитная стенка от внешнего мира. Никто не может веселиться постоянно, даже юмористы. Заставьте зубного врача 24 часа в сутки заглядывать в рот другим людям, и спустя несколько дней он сойдет с ума. В жизни я скорее грустный человек. К тому же заметил странную закономерность, которую можно сравнить с эффектом сообщающихся сосудов: чем больше смеются зрители, тем меньше - я. Видите ли, с годами понимаешь, что жизнь-то, оказывается, не очень веселая штука. И чем дольше живешь, тем меньше у тебя поводов для радости.
Версия для печати
